Отцовский дом.

Отцовский дом.


Подлинная история молоканского села Кировки, и его жителей, расположенного в
горах Закавказья, Шемахинского района, Азербайджана.
Из серии, Страна Молокания.

Помню, наш старый отцовский дом, был покрыт соломой. Стоял он, на том же
месте, где после войны был построен и новый. А жили мы в том доме так, если
пошел сильный дождь, то ведра, чугунки стояли по всему полу, потому что кругом
текло. Единственное место, где было сухо, это была печка и кровать, с которой
залазили на печку. Между окнами с южной стороны стоял шкаф, сбитый из фанеры.
Вот и вся мебель. На кухне, а мы тогда называли ее комнаткой, против печи, где
была загнетка, стоял небольшой стол и деревянная лавка, а над лавкой в стене
было вмазано небольшое зеркальце. Вот такой был у нас комфорт.
Дворы, как у нас, так и по всему селу, были разгорожены, и только с улицы
имелись плетни. Во дворе росли несколько яблонь и груш. А возле канавы, со
стороны Иличовых, рос терн. Двор в то время, не обрабатывался, не было воды. В
селе было очень мало садов. Как я помню, сады были у бабушки, со стороны матери.
Родителей со стороны отца я не помню. А так же в Бучиннике, у Якова
Афанасьевича, это отец Павла. А также у Тимофея Левина. Двор их был против
Павлова. Больше практически садов ни где не было, а если где и был, то в
основном терн. У нас во дворе никаких построек кроме дома не было. Маревка
конечно была не та, из которой мы затем убежали. Было три улицы, Большая от
клуба до Моисея Мельника, Средняя, от Кощей, до Павла, о котором я писал, и
наша, Подгорная, от Василия Матвеевича, что напротив меня, и до Матвея Королева.
Против него жил Николай Кленин. Далее, была Ганжа и Кощая, они соответственно
тоже были короче. В Ганже было всего 10 домов, только с одной стороны. С другой,
напротив, были Капустники. Там было много ям с водой, поэтому там сажали
капусту. Кощая практически кончалась переулком на Артюхиной горе. Вот и вся
Маревка. Дома крыты были в основном соломой. Редко где была жесть или черепица.
Вообще на горе никакой улицы не было. Не было построек и в Бучиннике. А где
школа и лезгинские постройки, там до могилок сажали свеклу. В конце Ганжи, тоже
не было лезгинских построек. Да и в самом селе много было пустых дворов,
например, школьный двор, где потом построил дом Семен Ананьевичь, что против
матери. Много, было больших дворов, как у Дуни Архиповой, где потом были
построены еще два дома, это ее сын Иван, и Яков Воронин. Вот такой помню
Марьевку. Опишу, как говорится, что было внутри.
По улицам села была страшная грязь. Пройти было не возможно. Единственное
место, где было посуше, это платина, где теперь стоит памятник погибшим воинам.
Там было озеро. Со стороны дороги оно было обложено камнем, и была насыпь до
самой шижечки, где жил я. Так было весной. А осенью, мы тогда ходили к бабушке,
только через дворы, где жил Сергей Катин, или ниже дворов. По улицам было пройти
невозможно. Бабушкина хата была тоже крыта соломой. Двор был большой.
Помню я себя со времен войны, когда мне было 5,6 лет, а сестре Надюшке 4 года.
Отец тогда работал председателем Чухур-юртского сельсовета, где и проживал, а
мать, Надя и я, жили на Марьевке
Помню, когда началась война, и как мать собирала отца к отправке в военкомат.
Наспех напекла калачей, ну и еще что-то, и отец ушел в военкомат в Шемаху. Его
не было несколько дней. А когда он вернулся домой, оказалось, что он не прошел
комиссию. У него одна нога, была короче другой на восемь см. В детстве он сломал
себе ногу, она не срослась и стала короче. А мы с Надей с удовольствием уплетали
эти калачи, что у него остались. Было в то время в селении очень жутко. Мужиков
всех взяли на фронт, остались подростки да женщины. Каждую ночь выходили
дежурные, которые ездили на конях и кричали туши огни, в связи со
светомаскировкой. Почти каждую ночь, били тревогу, у кого-то уводили корову, или
телку, или еще что-то. А в селении тьма ни где, ни одного огонька. Только и
слышно было тревога, тревога. Или колотили в железную пилу, она висела, где
теперь магазин, а тогда была изба читальня, с балконом, вот там она и висела.
Если в нее колотят, значит в селе тревога. Но удивительно, насколько люди тогда
были сплоченнее. Во многих дворах были ружья, и если кто-то услышал, кричат
тревогу, то выскакивал из дома и палил из ружья вверх. А потом и все село
начинало стрелять. У нас тоже было ружье, и мать тоже полила вверх. Поднималась
такая пальба, такой шум, что ворам приходилось туго. Так помогали друг другу. Во
время такой вот беды, народ был очень сплоченным. Конечно, что-то воры успевали
утащить, но случалось и отбивали.
С хлебом было очень плохо. Все шло на фронт. Было полно нищих. Особенно в
43-45 году. В основном Азербайджанцы. А у нас, на Марьевке, хлеб немного был.
Особенно кто работал в колхозе. С голоду так народ не сидел, как в других селах.
Мы с Надей постоянно были у бабушки, там и питались. Тетя Катя и тетя Нюра,
работали в колхозе. У них хлеб был, а с хлебом с голоду не умрешь. У нас с
хлебом в 41-42 году было очень туго. Тогда отец работал в Чухур-юрте
председателем сельсовета. Хлеб присылал оттуда, в неделю по одной две буханке на
нас троих. Вот потому мы были чаще у бабушки. Мать, конечно, тоже работала в
колхозе, но нам троим, не хватало, и вот здесь выручала семья бабушки. Помню,
как-то отец долго не присылал нам буханки. Транспорта не было, да и пешеходы с
кем можно было передать, были редки. Нашими соседями напротив, была большая
семья Яков Мирончевых, у них старшие Давыд и Семен, были на фронте. Мария,
Михаил и Иван это младшие. Иван был моего возраста. Мы были товарищи. С ним мы
решили идти в Чухур-юрт, к отцу, за хлебом. Дошли до балки, вдруг, откуда ни
возьмись, появились три самолета. Мы с Ванькой забились между камней, и лежали,
не двигаясь пока они кружили. Самолеты улетели, а мы рванули в Чухур-юрт. Пришли
к сельсовету, он тогда был на месте конторы, только домик бал маленький, всего в
одну комнату. Смотрим, оттуда вышел мужик и спрашивает, - "вы куда идете?" А я
говорю, - "к папе", - "а где твой папа?"- спрашивает он, говорю, - "не знаю".
Подошел еще мужчина и говорит, - "вы Маревские?" - я говорю - "да". Тогда он
говорит, - " Это сын Семен Иваныча. Его сейчас здесь нет, пойдемте со мной".
Этот мужчина привел нас на маслобойку. Маслобойка находилась на въезде в село,
со стороны Шемахи. Первая улица с право, где был деревянный магазинчик. Посадили
нас на лавку, налили в блюдце масло. Масло было льняное. И помню, дали нам
калачи. А мы с Ванькой голодные как собаки. Набросились на эти калачи и масло.
Вот так я впервые попробовал льняное масло. Правда, после той обильной еды,
неделю бегали под кусты. Но зато от пуза наелись. Там я увидел, как давят масло.
Пресс был винтовой, с двух сторон длинные жердочки, и вот три мужика с одной
стороны, три с другой, и раз два взяли, крутили винт. Потом когда пришел отец, дал мне две буханки хлеба, и отправил нас с каким то мужиком домой на лошади. Таким образом, хлеб было доставлять трудно, не всегда были попутчики на Марьевку. Тогда отец решил забрать нас в Чухур-юрт. Мы
поселились как раз возле маслобойки, чуть выше, на противоположной стороне.
Улица звалась Нахаловка. Позади дворов текла речушка, а далее был ток. На току
стояла глубокая силосная башня. Как-то раз, играя с местными детьми, они на спор
опустили меня внутрь. Оказавшись на дне башни, я вскоре ощутил, что оказался в
западне. Окна были слишком высоко, а двери закрыты. Мое отчаянье удвоилось,
когда я понял, что мои новые друзья бросили меня здесь на произвол судьбы, а
сами разбежались кто куда. Была ранняя весна и в этой рукотворной преисподней,
было сыро, холодно и неуютно. От отчаянья я потерял счет времени и стал кричать
и плакать во все горло.
Так я орал пока не сгустились сумерки. Воробьи, вороны и летучие мыши испугано
летали вокруг, не находя себе ночного приюта. На землю опустилась ночная тишина,
и мой охрипший голос стал пробиваться сквозь толстые стены наружу. Случайный
прохожий, услышав крики, с трудом высвободил меня из башни, перенес через
речушку и я через сады потопал домой.
Война постоянно напоминала о себе. В один из дней, из ущелья на низкой высоте
вылетел самолет, прямо над нашей улицей Нахаловкой, где мы тогда жили, летчик в
очках, нагибаясь, нахально ощерился, показывая зубы, и отвалил в сторону
магазина, и за село, в сторону речки. Потом говорили, что это был немецкий
разведчик. На фюзеляже были отлично видны кресты.
Прожили мы в Чухур-юрте около года, и вернулись обратно домой на Марьевку.
Не смотря на войну, в село иногда привозили кино. Народу приходило много, и
каждый нес с собой табуретку, или лавку. Кино показывали на улице, против
магазина, где жил Давыд Лукьянов. Глухая стена хаты была обращена на улицу
Ганжа. Вот на эту стенку и транслировали немое кино.
Помню, была темная, темная ночь, на экране солдаты закусывали селедку, и вдруг
крики, туши огни. Все услышали гул самолетов, а на темном непроницаемом небе,
три приближающихся светлячка. Все стали расходиться, а мать увела нас к бабушке.
Самолеты стали кружить за селом. Звуки то исчезали, то снова появлялись. Огоньки
вверху каждый раз все ниже и ниже. Потом звук пропал, и вдруг, откуда ни
возьмись, со стороны Артюхиной горы рев самолета, удар и все стихло. В селении
тогда такое началось, все стали кто, куда разбегаться. Кто с мешком сухарей на
горбу за гору, кто в лес в Велестик, а кто в Чанутку. Кто куда стали прятаться,
думали, что это немцы. Нас бабушка увела в сарай. Там был погреб, а на нем стоял
короб. Нас с Надюшкой спрятали в этот погреб. В это же время, в отпуск прибыл
дядя Семен Воронин, что жил в самом конце в Широдах. Понюхавший на войне
пороху, он схватил ружье, и бегом туда, где горел самолет, и было видно движение
людей. Подойдя ближе, крикнул, - "кто такие будите!"-оттуда закричали, -"свои,
свои мы, русские, если есть поблизости люди, помогите тушить самолет." Тогда
дядя Семен вышел на Артюхину, и стал звать народ выйти из укрытий и помочь
тушить самолет.

продолжение