В конце осталось Слово

Выдержки из статьи в журнале «Итоги» № 240
В конце осталось Слово
Борис Жуков


Русские молокане в Армении 160 лет хранят язык своих предков. А для азербайджанцев говорить по-русски стало аристократической манерой.

В любой из закавказских столиц человек, не владеющий никаким языком, кроме русского, без труда объяснится со всяким встречным. Восьмилетний тбилисец, обратившийся к нам на родном языке и услышавший вежливые извинения, удивленно спросил на хорошем русском: "Не говорите по-грузински?" Сама по себе русская речь его не удивила - для него, не заставшего принудительной дружбы народов, двуязычие остается естественным, как двуногость. В соседней Армении мы даже в селах не встретили ни одного человека, который не понял бы наших вопросов или не смог бы на них ответить (несмотря на то, что Армения и в советские времена была практически мононациональным регионом - "некоренные" жители составляли всего около 7 процентов ее населения).
Впрочем, в Армении есть и такие русские, которых невозможно назвать "некоренными" - они живут на этой земле уже более полутора веков и именно ее считают своей родиной.
Полюбовный апартеид
Движение молокан возникло в русском крестьянстве во второй половине XVIII века. Как и всякая реформация, оно началось с того, что пытливые и жаждущие истины грамотеи (первым среди которых молоканская традиция числит Семена Матвеича Уклеина) самостоятельно прочли Библию. И с удивлением обнаружили, что эта книга проповедует совсем другую веру, нежели та, которой учили их родители и попы. Попытки жить по новообретенной вере – соблюдать в полном объеме никем не отмененный "еврейский закон" (не только субботний покой и запрет на свинину, но и отказ от почитания икон как явного идолопоклонства), буквально выполнять заповедь "не убий" (что подразумевало отказ от военной службы – по крайней мере, с оружием в руках), обращаться к богу напрямую, без посредников-священнослужителей и т. д. – немедленно навлекли на самодеятельных богословов гнев церковных и светских властей. Однако несмотря на репрессии, молоканское учение распространилось во многих российских губерниях, находя своих приверженцев даже в городах.

К 1830-м годам, во времена активной и успешной экспансии России в Закавказье, среди молокан возникли предания об "Араратском царстве", откуда истинные последователи Христа, подобно пассажирам ковчега, начнут историю нового, праведного человечества. Власти, получившие шанс превратить опасных еретиков в покладистых и работящих колонистов, более или менее содействовали исходу, хотя основная тяжесть его легла на самих переселенцев. Молоканские села возникли по всему Закавказью, но наиболее густая их сеть сложилась в Армении – вокруг Севана и к северо-западу от него. Здесь, в селе Никитинском, страстный проповедник Максим Гаврилович Рудометкин положил начало "духовным молоканам" или "прыгунам" – радикальному молоканству, практикующему мистические "радения" и признающему пророков, которые в момент "сошествия святого духа" разражаются потоком неконтролируемой и непонятной окружающим речи. Сейчас среди молокан преобладают именно "духовные".
В 90-е, когда общее число русских в Армении сократилось втрое, молокан уехало менее половины – в основном из Красносельского района, расположенного вдоль границы с Азербайджаном и ставшего на одном из поворотов карабахской войны театром военных действий. В большинстве же молоканских общин пресвитеры пришли к выводу, что бог не велит своему народу уходить из Армении.
Сегодня самое крупное и "этнически чистое" молоканское село – Фиолетово (все то же Никитинское, переименованное в раннесоветские времена в честь одного из бакинских комиссаров Ивана Фиолетова) – насчитывает примерно 380 дворов (из которых только несколько армянских) и около полутора тысяч жителей. До начала карабахского конфликта в селе было несколько десятков азербайджанских семей. После их бегства власти Армении, по словам молокан, запретили прописывать в селе кого-либо, кроме молокан, создав своеобразный "заповедник". Трудно сказать, насколько это правда, но в целом молокане и армяне демонстрируют прямо-таки идеальные взаимоотношения титульной нации с национально-религиозным меньшинством и отзываются друг о друге с неизменным уважением. В устах одного из наших собеседников-армян это звучало так: "Они непохожи на обычных русских – любят работать и не любят грязи".
"Любят работать" – это еще мягко сказано. Самое явное отличие молоканского села от "обычного" русского – множество взрослых мужчин, совершенно трезвых и занятых каким-нибудь полезным делом. (Женщины, разумеется, работают не меньше, но не на виду.) Вообще все то время, что остается у взрослого молоканина от сна, еды и молитвы, он занят каким-нибудь трудом. Когда кончаются полевые работы, многие фиолетовцы едут в города или за пределы Армении продавать выращенное (молокане известны как огородники, особенно славится их "фирменная" квашеная капуста – в самом деле необычайно вкусная) или подрабатывать: строителями, отделочниками, шоферами, женщины – домработницами. Покупатели знают: если покупаешь у молокан, товар будет отборный. Для хозяев же найм молоканина априори снимает проблему халтуры, лени, а тем более пьянки: употребление спиртного в любом виде молоканам прямо запрещено. Молодые мужчины (особенно с опытом жизни "в миру") балуются запретными напитками, но так, чтобы не видели пресвитер и старики. Человек, появившийся на улице пьяным – не обязательно "в стельку", но с явными признаками употребления, – обрекает себя на роль изгоя. По словам Ивана Павловича Задоркина, пресвитера одной из четырех фиолетовских общин, в селе всего шесть или семь регулярно пьющих – в основном бобылей, которых некому удержать.

За годы своего пресвитерства Иван Павлович добился и практически полного искоренения телевизоров, которые завелись в Фиолетове в 80-е годы. Светскую литературу и периодику он прямо не запрещает (и сам иногда почитывает попадающие в село журналы, в том числе старые номера "Науки и религии"), но считает занятием пустым, кражей времени, предназначенного для телесного и душевного труда. В дома его паствы газеты попадают лишь изредка, а светских книг почти нет, кроме сочинений Мельникова-Печерского (именно этот автор подробно описал жизнь "хлыстов", чьи "радения" сходны с духовной практикой молокан-"прыгунов"). Зато в каждом доме непременно имеется Священное Писание, обычно американские репринты дореволюционных изданий, подарок единоверцев из Нового Света (Писание помимо Ветхого и Нового содержит "новейший завет" – книгу "Дух и жизнь", написанную четырьмя наиболее чтимыми вероучителями молоканства). Часто они дополнены сборниками песнопений – в таком же издании или рукописными. Вот, собственно, и вся "великая русская литература", реально присутствующая в повседневной жизни молокан.
Разумеется, все жители села ходили в школу и там знакомились с классической словесностью. При мне, например, пятый класс читал по ролям крыловский "Квартет". Получалось, прямо скажем, не очень – необходимость следить, где начинается и где кончается текст исполняемого персонажа, отнимала все силы "артистов", и на "чтение с выражением" их уже не оставалось. Но когда учительница спросила про задание к следующему уроку: "Задать вам "Волка и ягненка" наизусть или чтоб просто прочли?" – класс дружно закричал: "Наизусть!" Однако в селе считается, что "школа плохая, ничему толком не учат". Довелось слышать и такое: "В прошлом году директора школы в военкомат вызывали: как же так, мол, призываем мы парня из вашего села, а он букв не знает и, сколько будет 1+1, сказать не может!" Конечно, при любых усилиях учителей сельская школа с практически неотапливаемым зданием и одним учебником на двоих – не Итон. Но "не знать букв" фиолетовец призывного возраста не может при всем желании – ведь он перед этим уже лет десять каждую неделю ходил в молитвенное собрание, и там ему регулярно выпадало читать отрывки из священных текстов. Да и от арифметики ему деваться было некуда – наверняка же помогал родителям торговать, принимал деньги, отсчитывал сдачу. Так что подобные апокрифы отражают не реальность, а именно отношение общины к школе и школьной премудрости. Которое, впрочем, само формирует реальность: "Восьмой класс закончу – и хватит. Работать пойду. Все равно в школе ничему не учат", – твердо говорит Миша, сын нашей хозяйки Дины Задоркиной. И этот выбор типичен: хотя фиолетовская школа формально считается полной средней, старших классов в ней не существует – никто не идет.
"В Армении русские учебники вообще не печатают, российское посольство обещало, да все никак не довезет. Так и учим – историю СССР, географию СССР..." – жалуется преподаватель истории и географии Карлос Акопян. Но и от такой учебы в холодных классах дети могут получать удовольствие.

Людей же с высшим образованием в селе просто нет. Среди школьных педагогов только две пожилые учительницы младших классов – сестры Надежда Колоскова и Анна Задоркина – родились и всю жизнь живут в Фиолетове. Остальные приезжают либо из соседнего армянского села Гамзачуман, либо – большинство – из ближайшего города Ванадзор. (Ежедневные поездки туда и обратно за месяц обходятся аккурат в учительскую зарплату. Школа попросила селян оплачивать учителям проезд – деньги исправно собирают, но это стало еще одним поводом для осуждения школы: "ничему не учат, а по тысяче драм берут!")
Не смотрящие телевизор, не читающие книг и газет, не доверяющие школе фиолетовцы отнюдь не выглядят темными или неразвитыми. Они легко облекают в слова любую свою мысль и – коль уж нашли время для разговора – бывают довольно словоохотливы. Их речь – чистый и практически правильный русский язык с некоторыми диалектными особенностями: ну там, ударное "е" часто заменяется на "ё" ("моей"), глаголы имеют мягкие окончания ("работаеть") и довольно экзотические формы ("я влаживаю-влаживаю..." - в смысле "вкладываю", "он таксуеть" – то есть занимается извозом) и т. д. Что же до произношения, то хотя сестры-учительницы и жаловались, что в России в их говорке собеседники услышали "армянский" акцент, мой слух оказался бессилен его уловить.
Пожалуй, самое резкое отличие молоканской речи – это полное отсутствие в ней двух главных разновидностей языковой грязи: мата и канцелярских оборотов. Разумеется, табуированная лексика фиолетовцам известна, но для них она и остается табуированной: ею пользуются именно как руганью (никогда не заменяя матерными словами обычные и уж тем более не используя их как междометия) и, конечно, только в чисто мужском разговоре. Что же до элементов новояза, то они не звучат ни в каком обществе и ни в каком качестве. Речь идет не только о словечках типа "легитимность" или, прости господи, "позиционироваться", но и о формально русских, но абсолютно искусственных "является", "производится", "осуществляет" и т. п. А главное – о заполонивших речь наших соотечественников противоестественных пассивных конструкциях, способных превратить в канцелярщину любые слова: "собака кусается блохами". Даже безобидный паразит "тот факт, что...", промелькнувший в речи Михаила Рудометкина – брата Дины Задоркиной и нашего добровольного гида, – резанул слух. Но Михаил из своих 25 лет почти треть прожил "в миру" (армия, потом работа на Ставрополье) и только год назад вернулся в Фиолетово.
Кстати, жизнь в иноверном, а часто и иноязычном окружении для молокан – обычное дело. У многих из них есть родственники в больших городах, в том числе и за пределами Армении. Нередко подростков отправляют к этим родственникам на многие недели, на месяцы. В домах можно услышать вполне рациональное и спокойное обсуждение перспектив трудоустройства в Америке или Австралии (там и там есть крупные молоканские общины). Нет у фиолетовцев и априорной враждебности ко всему чужому. Тот же пресвитер Иван Павлович, при всей его строгости в делах веры, страстно ищет "истинное" в духовной практике баптистов, адвентистов, пятидесятников и т. д. (и даже включил в традиционные молоканские песнопения баптистскую нравоучительную песню). Он считает, что "истинные поклонники" – люди, живущие по слову Христову, – есть в любой вере и даже вне какой-либо конфессии.
Странным образом сочетание твердости в собственной вере и открытости к иноверцам не выливается в миссионерство. От духа страстного проповедничества, так пугавшего когда-то церковные и светские власти, сегодня не осталось и воспоминаний. "Я могу говорить о Боге в любом месте, – с достоинством произносит Иван Павлович, – но у нас не принято специально идти куда-то проповедовать".
Молоканство практически не знает прозелитизма – мои собеседники с трудом вспомнили, что в Ванадзоре живет один новообращенный. Да и в этом случае причиной был не поиск истинной веры, а любовь: его избранница была молоканкой и не могла выйти за иноверца. На брак молоканская широта взглядов не распространяется: "Если он не из наших, то их не повенчают. Если будут жить невенчанные, старики не придут к ним детей кстить (так молокане произносят слово "крестить" – впрочем, и сам обряд совершенно непохож на водное крещение у православных или католиков. – "Итоги"). А вырастут некщеные – никто за них не выйдет и за себя не возьмет. То же и с разводами: мы их не признаем, за бросившего жену никто не пойдет и на ней никто не женится. Они поживут-поживут врозь – а куда им деваться? Опять сходятся". Брак "на сторону" возможен только ценой полного выпадения из общины. Судя по некоторым обмолвкам наших собеседников, случаи подобного отступничества не так уж редки, но молоканские семьи традиционно многодетны – и крепких в вере хватает, чтобы она не угасла.
Центр жизни любой молоканской общины – комната для молитвенных собраний.

Кстати, молокане, живущие в Ереване, куда более замкнуты и закрыты для чужих, чем селяне: хозяйка здешнего молельного дома Марина Уклеина (Уклеины – до сих пор очень распространенная молоканская фамилия) не без колебаний сообщила нам о существовании "специальной молоканской книги" (имея в виду "Дух и жизнь", которую в любом фиолетовском доме можно было не только назвать по имени, но и полистать), а показать нам пустую комнату для молитвенных собраний мы ее еле уговорили. В то же время Марине и ее детям случается бывать в театре и цирке, в ее доме есть детские книжки. Даже друг с другом они часто говорят по-армянски – порой не замечая, что перешли на другой язык (проникновение армянского в речь фиолетовцев ограничивается несколькими хозяйственными терминами да еще тем, что вместо "Мишка" здесь могут сказать "Михо").
Только в одной своей роли русский язык не может быть заменен никаким другим (так же, как у американских, австралийских и всех прочих молокан на свете) – в роли языка молитвы, религиозных песнопений и священных текстов.